Неточные совпадения
В коротких, но определительных словах изъяснил, что уже издавна ездит он по России, побуждаемый и потребностями, и любознательностью; что государство наше преизобилует
предметами замечательными, не
говоря уже
о красоте мест, обилии промыслов и разнообразии почв; что он увлекся картинностью местоположенья его деревни; что, несмотря, однако же, на картинность местоположенья, он не дерзнул бы никак обеспокоить его неуместным заездом своим, если бы не случилось что-то в бричке его, требующее руки помощи со стороны кузнецов и мастеров; что при всем том, однако же, если бы даже и ничего не случилось в его бричке, он бы не мог отказать себе в удовольствии засвидетельствовать ему лично свое почтенье.
Он рассказал до последней черты весь процесс убийства: разъяснил тайну заклада(деревянной дощечки с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно
о том, как взял у убитой ключи, описал эти ключи, описал укладку и чем она была наполнена; даже исчислил некоторые из отдельных
предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал
о том, как приходил и стучался Кох, а за ним студент, передав все, что они между собой
говорили; как он, преступник, сбежал потом с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки; как он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены были вещи и кошелек.
В сундуках, которыми была наполнена ее комната, было решительно все. Что бы ни понадобилось, обыкновенно
говаривали: «Надо спросить у Натальи Савишны», — и действительно, порывшись немного, она находила требуемый
предмет и
говаривала: «Вот и хорошо, что припрятала». В сундуках этих были тысячи таких
предметов,
о которых никто в доме, кроме ее, не знал и не заботился.
Все присутствующие, чувствуя тоже, что что-то случилось,
говорили оживленно
о посторонних
предметах.
Но Вронского удивляло и огорчало то раздраженное волнение, с которым Голенищев
говорил о занимавшем его
предмете.
В десятом часу старый князь, Сергей Иванович и Степан Аркадьич сидели у Левина и,
поговорив о родильнице, разговаривали и
о посторонних
предметах.
Попытав разные
предметы разговора, она навела его на живопись,
о которой он
говорил очень хорошо, и внимательно слушала его.
Он приписывал это своему достоинству, не зная того, что Метров, переговорив со всеми своими близкими, особенно охотно
говорил об этом
предмете с каждым новым человеком, да и вообще охотно
говорил со всеми
о занимавшем его, неясном еще ему самому
предмете.
До самого вечера и в течение всего следующего дня Василий Иванович придирался ко всем возможным предлогам, чтобы входить в комнату сына, и хотя он не только не упоминал об его ране, но даже старался
говорить о самых посторонних
предметах, однако он так настойчиво заглядывал ему в глаза и так тревожно наблюдал за ним, что Базаров потерял терпение и погрозился уехать.
Во время обедов и ужинов он старался направлять речь на физику, геологию или химию, так как все другие
предметы, даже хозяйственные, не
говоря уже
о политических, могли повести если не к столкновениям, то ко взаимному неудовольствию.
Он любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое злоречие и
говорил о разных
предметах с простодушием и необыкновенною приятностью.
Но есть другая группа собственников, их — большинство, они живут в непосредственной близости с народом, они знают, чего стоит превращение бесформенного вещества материи в
предметы материальной культуры, в вещи, я
говорю о мелком собственнике глухой нашей провинции,
о скромных работниках наших уездных городов, вы знаете, что их у нас — сотни.
Если разговор касался важных и благочестивых
предметов, то Иван Иванович вздыхал после каждого слова, кивая слегка головою; ежели до хозяйственных, то высовывал голову из своей брички и делал такие мины, глядя на которые, кажется, можно было прочитать, как нужно делать грушевый квас, как велики те дыни,
о которых он
говорил, и как жирны те гуси, которые бегают у него по двору.
Они
говорили и
о философских вопросах и даже
о том, почему светил свет в первый день, когда солнце, луна и звезды устроены были лишь на четвертый день, и как это понимать следует; но Иван Федорович скоро убедился, что дело вовсе не в солнце, луне и звездах, что солнце, луна и звезды
предмет хотя и любопытный, но для Смердякова совершенно третьестепенный, и что ему надо чего-то совсем другого.
С прямотой и решительностью молодости он не только
говорил о том, что земля не может быть
предметом частной собственности, и не только в университете писал сочинение об этом, но и на деле отдал тогда малую часть земли (принадлежавшей не его матери, а по наследству от отца ему лично) мужикам, не желая противно своим убеждениям владеть землею.
Он
говорил просто, свободно переходя от
предмета к
предмету, всегда знал обо всем, что делается в мире, в свете и в городе; следил за подробностями войны, если была война, узнавал равнодушно
о перемене английского или французского министерства, читал последнюю речь в парламенте и во французской палате депутатов, всегда знал
о новой пиесе и
о том, кого зарезали ночью на Выборгской стороне.
Из глаз его выглядывало уныние, в ее разговорах сквозило смущение за Веру и участие к нему самому. Они
говорили, даже
о простых
предметах, как-то натянуто, но к обеду взаимная симпатия превозмогла, они оправились и глядели прямо друг другу в глаза, доверяя взаимным чувствам и характерам. Они даже будто сблизились между собой, и в минуты молчания высказывали один другому глазами то, что могли бы сказать
о происшедшем словами, если б это было нужно.
Например,
говорит, в «Горе от ума» — excusez du peu [ни больше ни меньше (фр.).] — все лица самые обыкновенные люди,
говорят о самых простых
предметах, и случай взят простой: влюбился Чацкий, за него не выдали, полюбили другого, он узнал, рассердился и уехал.
Обе смотрели друг на друга серьезно,
говорили мало, больше
о мелочах, ежедневных
предметах, но в обменивающихся взглядах высказывался целый немой разговор.
Бабушка раза два покосилась на нее, но, не заметив ничего особенного, по-видимому, успокоилась. Райский пополнил поручение Веры и рассеял ее живые опасения, но искоренить подозрения не мог. И все трое,
поговорив о неважных
предметах, погрузились в задумчивость.
Он вознегодовал на какого-то модерантиста, чуть ли не на меня даже, хоть меня тут и не было, и зная, что
предмету его гнева уж немало лет, он воскликнул: «да что вы
о нем
говорите? я приведу вам слова, сказанные мне на днях одним порядочным человеком, очень умной женщиной: только до 25 лет человек может сохранять честный образ мыслей».
— Да, конечно, я понимаю, к чему вы спрашиваете, —
говорит Серж, — но оставим этот
предмет, обратимся к другой стороне их мыслей. Они также заботились
о детях.
Разумеется, главным содержанием разговоров Верочки с Лопуховым было не то, какой образ мыслей надобно считать справедливым, но вообще они
говорили между собою довольно мало, и длинные разговоры у них, бывавшие редко, шли только
о предметах посторонних, вроде образа мыслей и тому подобных сюжетов.
Говорили больше всего
о Феде, потому что это
предмет не щекотливый.
А этот главный
предмет, занимавший так мало места в их не слишком частых длинных разговорах, и даже в коротких разговорах занимавший тоже лишь незаметное место, этот
предмет был не их чувство друг к другу, — нет,
о чувстве они не
говорили ни слова после первых неопределенных слов в первом их разговоре на праздничном вечере: им некогда было об этом толковать; в две — три минуты, которые выбирались на обмен мыслями без боязни подслушивания, едва успевали они переговорить
о другом
предмете, который не оставлял им ни времени, ни охоты для объяснений в чувствах, — это были хлопоты и раздумья
о том, когда и как удастся Верочке избавиться от ее страшного положения.
— Бюст очень хорош, — сказал Сторешников, ободрявшийся выгодными отзывами
о предмете его вкуса, и уже замысливший, что может
говорить комплименты Жюли, чего до сих пор не смел: — ее бюст очарователен, хотя, конечно, хвалить бюст другой женщины здесь — святотатство.
Полное и ясное припоминание вообще недоступно узникам пещеры, находящимся спиною к солнцу и видящим только тени, но, однако же, и эти тени свидетельствуют
о солнце и
говорят о движущихся
предметах.
И, однако, это отнюдь не значит, чтобы вера была совершенно индифферентна к этой необоснованности своей: она одушевляется надеждой стать знанием, найти для себя достаточные основания [Так, пришествие на землю Спасителя мира было
предметом веры для ветхозаветного человечества, но вот как
о нем
говорит новозаветный служитель Слова: «
о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши,
о Слове жизни (ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам),
о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам» (1 поел. св. Иоанна. 1:1–3).].
С. 581 750.],
говорит о вере как установляющей бытие
предмета и скрепляющей собой эмпирические показания и их логическую связь: согласно этому учению, акт веры присутствует в каждом познавательном акте [Эта теория подвергнута разбору проф. А. И. Введенским в его сборнике «Философские этюды» в очерке под заглавием: «Мистическая теория познания Соловьева».].
Мы уже достаточно
говорили о том, что божественный мир не может быть
предметом дискурсивного знания и постигается только верой.
Одним утром явился к моему отцу небольшой человек в золотых очках, с большим носом, с полупотерянными волосами, с пальцами, обожженными химическими реагенциями. Отец мой встретил его холодно, колко; племянник отвечал той же монетой и не хуже чеканенной; померявшись, они стали
говорить о посторонних
предметах с наружным равнодушием и расстались учтиво, но с затаенной злобой друг против друга. Отец мой увидел, что боец ему не уступит.
Епиходов. Собственно
говоря, не касаясь других
предметов, я должен выразиться
о себе, между прочим, что судьба относится ко мне без сожаления, как буря к небольшому кораблю. Если, допустим, я ошибаюсь, тогда зачем же сегодня утром я просыпаюсь, к примеру сказать, гляжу, а у меня на груди страшной величины паук… Вот такой. (Показывает обеими руками.) И тоже квасу возьмешь, чтобы напиться, а там, глядишь, что-нибудь в высшей степени неприличное, вроде таракана.
Новый год весь уезд встречал у предводителя Струнникова, который давал по этому случаю бал. Вереница экипажей съезжалась 31-го декабря со всех сторон в Словущенское, причем помещики покрупнее останавливались в предводительском доме, а бедные — на селе у мелкопоместных знакомых. Впрочем,
о предводительском бале я уже
говорил в своем месте и более распространяться об этом
предмете не считаю нужным.
В обществе к медицине и врачам распространено сильное недоверие. Врачи издавна служат излюбленным
предметом карикатур, эпиграмм и анекдотов. Здоровые люди
говорят о медицине и врачах с усмешкою, больные, которым медицина не помогла,
говорят о ней с ярою ненавистью.
Потом разговор естественно перешел на ожидаемый праздник; потом старик распространился
о том, как мы будем дарить, и чем далее углублялся он в свой
предмет, чем более
о нем
говорил, тем приметнее мне становилось, что у него есть что-то на душе,
о чем он не может, не смеет, даже боится выразиться.
Говорили мы во все это время, то есть во все эти два месяца, лишь
о самых отвлеченных
предметах.
Преимущественно мы
говорили о двух отвлеченных
предметах —
о Боге и бытии его, то есть существует он или нет, и об женщинах.
Собственная речь Пантелея была совершенно книжная, и он выражался самыми отборными словами,
говоря о самых обыкновенных
предметах.
Наконец я обратился к самому свежему
предмету моих недоумений: отчего сначала
говорили об Мироныче, как
о человеке злом, а простились с ним, как с человеком добрым?
Но на настоящем ужасном положении Севастополя разговор не останавливался, как будто каждый слишком много думал об этом
предмете, чтоб еще
говорить о нем.
— Дико, нехорошо, Александр! пишешь ты уж два года, — сказал Петр Иваныч, — и
о наземе, и
о картофеле, и
о других серьезных
предметах, где стиль строгий, сжатый, а все еще дико
говоришь. Ради бога, не предавайся экстазу, или, по крайней мере, как эта дурь найдет на тебя, так уж молчи, дай ей пройти, путного ничего не скажешь и не сделаешь: выйдет непременно нелепость.
Рассуждение
о сем важном процессе пусть сделают те, кои более или менее испытали оный на самих себе; я же могу сказать лишь то, что сей взятый от нас брат наш, яко злато в горниле, проходил путь очищения, необходимый для всякого истинно посвятившего себя служению богу, как
говорит Сирах [Сирах — вернее, Иисус Сирахов, автор одной из библейских книг, написанной около двух столетий до нашей эры.]: процесс сей есть буйство и болезнь для человеков, живущих в разуме и не покоряющихся вере, но для нас, признавших путь внутреннего тления, он должен быть
предметом глубокого и безмолвного уважения.
Об идеальности Людмилы Ченцов, и особенно последнее время, неоднократно
говорил Катрин, которую, конечно, оскорбляли такие отзывы мужа
о прежнем
предмете его страсти, и она только силою характера своего скрывала это.
— Позвольте, — сказал он, — не лучше ли возвратиться к первоначальному
предмету нашего разговора. Признаться, я больше насчет деточек-с. Я воспитатель-с. Есть у нас в заведении кафедра гражданского права, ну и, разумеется, тут на первом месте вопрос
о собственности. Но ежели возможен изложенный вами взгляд на юридическую истину, если он, как вы
говорите, даже обязателен в юридической практике… что же такое после этого собственность?
— И сколько я раз
говорил вам, чтобы вы со мной
о подобных
предметах не заигрывали?
Скрепя сердце, он начал ласкаться к ней и не вдруг приступил с вопросом. Часа два он
говорил с ней
о разных
предметах, старался быть любезным и внимательным, чтобы расположить к откровенности.
Будучи от природы весьма обыкновенных умственных и всяких других душевных качеств, она всю жизнь свою стремилась раскрашивать себя и представлять, что она была женщина и умная, и добрая, и с твердым характером; для этой цели она всегда
говорила только
о серьезных
предметах, выражалась плавно и красноречиво, довольно искусно вставляя в свою речь витиеватые фразы и возвышенные мысли, которые ей удавалось прочесть или подслушать; не жалея ни денег, ни своего самолюбия, она входила в знакомство и переписку с разными умными людьми и, наконец, самым публичным образом творила добрые дела.
Вечером у них собралось довольно большое общество, и все больше старые военные генералы, за исключением одного только молодого капитана, который тем не менее, однако, больше всех
говорил и явно приготовлялся владеть всей беседой. Речь зашла
о деле Петрашевского, составлявшем тогда
предмет разговора всего петербургского общества. Молодой капитан по этому поводу стал высказывать самые яркие и сильные мысли.
Вышедши замуж, она день ото дня все больше и больше начинала
говорить о разных отвлеченных и даже научных
предметах, и все более и более отборными фразами, и приводила тем в несказанный восторг своего добрейшего супруга.
Во всем этом разговоре
о братьях Юлия Ардальоновна не приняла никакого участия, как будто бы говорилось
о совершенно постороннем и нисколько не занимающем ее
предмете. Вихров опять почувствовал необходимость хоть
о чем-нибудь
поговорить с ней.